Неточные совпадения
Они прискакали к небольшой речке, называвшейся Татаркою, впадающей
в Днепр, кинулись
в воду с конями своими и долго
плыли по ней, чтобы скрыть след свой, и тогда уже, выбравшись на берег, они продолжали далее путь.
Зеленеет лес,
Зеленеет луг,
Где низиночка —
Там и зеркало!
Хорошо, светло
В мире Божием,
Хорошо, легко,
Ясно на́ сердце.
По
водам плывуБелым лебедем,
По степям бегу
Перепелочкой.
В городском саду, по дорожке вокруг пруда, шагали медленно люди, над стеклянным кругом черной
воды лениво
плыли негромкие голоса.
Самгин вел ее берегом пруда и видел, как по
воде, голубоватой, точно отшлифованная сталь,
плывет, умеренно кокетливо покачиваясь, ее стройная фигура
в синем жакете,
в изящной шляпке.
Сознав положение, Меннерс хотел броситься
в воду, чтобы
плыть к берегу, но решение его запоздало, так как лодка вертелась уже недалеко от конца мола, где значительная глубина
воды и ярость валов обещали верную смерть.
То вдруг
воды в реке нет и
плыть нельзя, то сильно несет течением.
Оно, пожалуй, красиво смотреть со стороны, когда на бесконечной глади
вод плывет корабль, окрыленный белыми парусами, как подобие лебедя, а когда попадешь
в эту паутину снастей, от которых проходу нет, то увидишь
в этом не доказательство силы, а скорее безнадежность на совершенную победу.
Мы
плыли в облаке, которое неслось с неимоверной быстротою, закрывая горы, берега,
воду, наконец, небо и луну.
Когда
плывут на лодке и хотят
плыть скорее, то возьмут, на середине лодки, вставят
в дыру большой шест, к шесту этому приделана поперек перекладина. К этой перекладине прикрепят холстинный парус, к низу паруса привяжут веревку и держат ее
в руках. Потом поставят паруса против ветра. И тогда ветер надует парус так крепко, что лодка нагибается набок, веревка рвется из рук, и лодка поплывет по ветру так скоро, что под носом лодки забурчит
вода, и берега точно бегут назад мимо лодки.
Плыли по
воде стоги сена, бревна, плоты, обломки изб и, достигнув плотины, с треском сталкивались друг с другом, ныряли, опять выплывали и сбивались
в кучу
в одном месте.
Но вот беда — и отвязаться нельзя: бросишь
в воду —
плывет чертовский перстень или монисто поверх
воды, и к тебе же
в руки.
— Вот эти суда посуду везут, — говорила она, — а это расшивы из Астрахани
плывут. А вот, видите, как эти домики окружило
водой? Там бурлаки живут. А вон, за этими двумя горками, дорога идет к попадье. Там теперь Верочка. Как там хорошо, на берегу!
В июле мы будем ездить на остров, чай пить. Там бездна цветов.
Сами лошади
в воду идти не хотели, и надо было, чтобы кто-нибудь
плыл вместе с ними.
Кругом было темно.
Вода в реке казалась бездонной пропастью.
В ней отражались звезды. Там, наверху, они были неподвижны, а внизу
плыли с
водой, дрожали и вдруг вновь появлялись на прежнем месте. Мне было особенно приятно, что ни с кем ничего не случилось. С этими радостными мыслями я задремал.
28-го числа день был такой же пасмурный, как и накануне. Ручьи еще шумели
в горах, но и они уже начали испытывать на себе заморозки. По
воде всюду
плыла шуга, появились забереги, кое-где стал образовываться донный лед.
Дня через два
вода в реке начала спадать, и можно было попытаться переправиться на другую ее сторону. Буреломный лес хотя и продолжал еще
плыть, но не уносился
в море, а застревал на баре.
По
воде плыли мелкий мусор и крупные коряжины; они словно спасались бегством от того ничем не поправимого несчастья, которое случилось там, где-то
в горах.
В открытом море нам встретились киты-полосатики и косатки. Киты
плыли медленно
в раз взятом направлении, мало обращая внимания на миноносцы, но косатки погнались за судами и, когда поравнялись с нами, начали выскакивать из
воды. Стрелок Загурский стрелял; два раза он промахнулся, а
в третий раз попал. На
воде появилось большое кровавое пятно. После этого все косатки сразу исчезли.
Мать опять отпустила меня на короткое время, и, одевшись еще теплее, я вышел и увидел новую, тоже не виданную мною картину: лед трескался, ломался на отдельные глыбы;
вода всплескивалась между ними; они набегали одна на другую, большая и крепкая затопляла слабейшую, а если встречала сильный упор, то поднималась одним краем вверх, иногда долго
плыла в таком положении, иногда обе глыбы разрушались на мелкие куски и с треском погружались
в воду.
Ромашов бросил весла вдоль бортов. Лодка едва подвигалась по
воде, и это было заметно лишь по тому, как тихо
плыли в обратную сторону зеленые берега.
Живая горная
вода сочилась из-под каждой горы, катилась по логам и уклонам, сливалась
в бойкие речки, проходила через озера и, повернув тысячи тяжелых заводских и мельничных колес, вырывалась, наконец, на степной простор, где, как шелковые ленты, ровно и свободно
плыли красивые степные реки.
На поемных лугах стояла
вода широкими лиманами; белые облачка, отражаясь
в них вместе с опрокинутым лазурным сводом, тихо
плыли в глубине и исчезали, как будто и они таяли, подобно льдинам.
И много лет мы вместе жили,
В одной ладье мы вместе
плыли,
Делили радость и печаль,
Ты на руле сидел и правил,
Ладью упорно гнали вдаль.
А Гольцев смело парус ставил,
Когда ж чрез борт катился вал,
Я только
воду отливал…
Последние строчки особенно понятны, — постоянный сотрудник и редактор «Русской мысли» М.Н. Ремезов занимал, кроме того, важный пост иностранного цензора, был
в больших чинах и пользовался влиянием
в управлении по делам печати, и часто, когда уж очень высоко ставил парус
В.А. Гольцев, бурный вал со стороны цензуры налетал на ладью «Русской мысли», и М.Н. Ремезов умело «отливал
воду», и ладья благополучно миновала бури цензуры и продолжала
плыть дальше, несмотря на то, что, по словам М.Н. Ремезова...
«Не смей, братец, больше на себя этого врать: это ты как через Койсу
плыл, так ты от холодной
воды да от страху
в уме немножко помешался, и я, — говорит, — очень за тебя рад, что это все неправда, что ты наговорил на себя. Теперь офицером будешь; это, брат, помилуй бог как хорошо».
Жизнь упрямо и грубо стирала с души моей свои же лучшие письмена, ехидно заменяя их какой-то ненужной дрянью, — я сердито и настойчиво противился ее насилию, я
плыл по той же реке, как и все, но для меня
вода была холоднее, и она не так легко держала меня, как других, — порою мне казалось, что я погружаюсь
в некую глубину.
Мы сидим на корме, теплая лунная ночь
плывет навстречу нам, луговой берег едва виден за серебряной
водою, с горного — мигают желтые огни, какие-то звезды, плененные землею. Все вокруг движется, бессонно трепещет, живет тихою, но настойчивой жизнью.
В милую, грустную тишину падают сиповатые слова...
Уже двое матросов бросились
в воду и саженками
плыли к утопавшему, с кормы спускали шлюпку, а среди криков команды, визга женщин, спокойной и ровной стрункой растекался сиповатый голос Якова...
Ярко светит солнце, белыми птицами
плывут в небе облака, мы идем по мосткам через Волгу, гудит, вздувается лед, хлюпает
вода под тесинами мостков, на мясисто-красном соборе ярмарки горят золотые кресты. Встретилась широкорожая баба с охапкой атласных веток вербы
в руках — весна идет, скоро Пасха!
Я поднялся
в город, вышел
в поле. Было полнолуние, по небу
плыли тяжелые облака, стирая с земли черными тенями мою тень. Обойдя город полем, я пришел к Волге, на Откос, лег там на пыльную траву и долго смотрел за реку,
в луга, на эту неподвижную землю. Через Волгу медленно тащились тени облаков; перевалив
в луга, они становятся светлее, точно омылись
водою реки. Все вокруг полуспит, все так приглушено, все движется как-то неохотно, по тяжкой необходимости, а не по пламенной любви к движению, к жизни.
Стоят по сторонам дороги старые, битые громом березы, простирая над головой моей мокрые сучья; слева, под горой, над черной Волгой,
плывут, точно
в бездонную пропасть уходя, редкие огоньки на мачтах последних пароходов и барж, бухают колеса по
воде, гудят свистки.
…Ночь, ярко светит луна, убегая от парохода влево,
в луга. Старенький рыжий пароход, с белой полосой на трубе, не торопясь и неровно шлепает плицами по серебряной
воде, навстречу ему тихонько
плывут темные берега, положив на
воду тени, над ними красно светятся окна изб,
в селе поют, — девки водят хоровод, и припев «ай-люли» звучит, как аллилуйя…
Вода тоже сера и холодна; течение ее незаметно; кажется, что она застыла, уснула вместе с пустыми домами, рядами лавок, окрашенных
в грязно-желтый цвет. Когда сквозь облака смотрит белесое солнце, все вокруг немножко посветлеет,
вода отражает серую ткань неба, — наша лодка висит
в воздухе между двух небес; каменные здания тоже приподнимаются и чуть заметно
плывут к Волге, Оке. Вокруг лодки качаются разбитые бочки, ящики, корзины, щепа и солома, иногда мертвой змеей проплывет жердь или бревно.
Осмотрев маленькие паруса, важную безжизненность палубы, люков, впитав всю обреченность этого карлика-корабля, который, при полной соразмерности частей, способности принять фунтов пять груза и даже держаться на
воде и
плыть, все-таки не мог ничем ответить прямому своему назначению, кроме как
в воображении человеческом, — я решил, что каравелла будет моя.
— Мне нравится ходить босиком, — отвечала Дэзи, наливая нам кофе
в толстые стеклянные стаканы; потом села и продолжала: — Мы
плыли по месту, где пять миль глубины. Я перегнулась и смотрела
в воду: может быть, ничего не увижу, а может, увижу, как это глубоко…
Громадная стая дельфинов сомкнутой правильной колонной
плыла в верхних слоях
воды, обгоняя корвет.
Сашка действительно прекрасный пловец и нырок. Бросившись на одну сторону лодки, он тотчас же глубоко
в воде заворачивает под килем и по дну
плывет прямехонько
в купальню. И
в то время, когда на лодке подымается общая тревога, взаимные упреки, аханье и всякая бестолочь, он сидит
в купальне на ступеньке и торопливо докуривает чей-нибудь папиросный окурок. И таким же путем совершенно неожиданно Сашка выскакивает из
воды у самой лодки, искусственно выпучив глаза и задыхаясь, к общему облегчению и восторгу.
Сидел Назарыч прямо, не качаясь, грёб не торопясь, силою одних рук, без шума, только скрипели уключины да журчала под носом лодки встревоженная
вода и, разбегаясь от бортов, колебала тёмные отражения прибрежных зданий. Кожемякин чувствовал себя маленьким и оробевшим перед этим стариком.
Плыли против течения, а ему казалось, что он ровными толчками опускается куда-то вниз.
В лад с тихим плеском
воды растекался неуёмный и точно посеребрённый насмешкою голос Тиунова.
В эти минуты светозарный Феб быстро выкатил на своей огненной колеснице еще выше на небо; совсем разредевший туман словно весь пропитало янтарным тоном. Картина обагрилась багрецом и лазурью, и
в этом ярком, могучем освещении, весь облитый лучами солнца,
в волнах реки показался нагой богатырь с буйною гривой черных волос на большой голове. Он
плыл против течения
воды, сидя на достойном его могучем красном коне, который мощно рассекал широкою грудью волну и сердито храпел темно-огненными ноздрями.
— Я опять прежде всех
в воде! — И с этим лекарь гаркнул Ахилле: —
Плыви скорей, фараон! Видишь ли ты его, чертушку? — опять, весело смеясь, закричал он исправнику и снова, не ожидая ответа от ротмистра, звал уже Пизонского, поманивая его тихонько, как уточку: — Гряди, плешиве! гряди, плешиве!
«Убившая» барка своим разбитым боком глубже и глубже садилась
в воду, чугун с грохотом сыпался
в воду, поворачивая барку на ребро. Палубы и конь были сорваны и
плыли отдельно по реке. Две человеческие фигуры, обезумев от страха, цеплялись по целому борту. Чтобы пройти мимо убитой барки, которая загораживала нам дорогу, нужно было употребить все наличные силы. Наступила торжественная минута.
Обыкновенно
в «сумлительных» местах
плывут по наметке, постоянно меряя
воду.
Приблизительно с километр мы еще
плыли широким плесом. Затем течение сделалось быстрее, протока стала суживаться и, наконец, разбилась на два рукава: один — большой — поворачивал направо, другой — меньший — шел прямо
в лес. Лодка, направляемая опытной рукой Маха, нырнула
в заросли, и мы сразу очутились
в глубокой тьме. Впереди слышался шум
воды на перекатах.
Мы
плыли вдоль берега и иногда, опустив весла
в воду, отдыхали, любуясь чудной горной панорамой. Вот скалистая сопка, похожая на голову великана, украшенную мохнатой шапкой; дальше каменная баба, как бы оглядывающаяся назад, а за ней из
воды торчала верхняя часть головы какого-то животного с большими ушами. Когда мы подъезжали к ним вплотную, иллюзия пропадала: великан, зверь и каменная баба превращались
в обыкновенные кекуры и совершенно не были похожи на то, чем казались издали.
— С волками надо выть по-волчьи, Юрий Дмитрич; и у кого свой царь
в голове, тот не станет
плыть в бурю против
воды.
В то же время
в пятне света на
воде явилось большое, страшное человеческое лицо с белыми оскаленными зубами. Оно
плыло и покачивалось на
воде, зубы его смотрели прямо на Фому, и точно оно, улыбаясь, говорило...
С реки вслед им неслись вопли и крики о помощи. Там, по спокойной
воде, удаляясь от берега к струе главного течения реки,
плыл в сумраке маленький остров, на нем метались темные человеческие фигуры.
— Ну, вот… И спи, не бойся!.. Он уж теперь далеко-о!
Плывет себе… Вот — не подходи неосторожно к борту-то, — упадешь этак — спаси бог! —
в воду и…
Люди
в безумии страха метались по плоту; он колебался под их ногами и от этого
плыл быстрее. Было слышно, как
вода плещет на него и хлюпает под ним. Крики рвали воздух, люди прыгали, взмахивали руками, и лишь стройная фигура Саши неподвижно и безмолвно стояла на краю плота.
— Ты — убийца!.. — рыдая, вскричал Званцев. Но
в это время раздался звучный плеск
воды, точно она ахнула от испуга или удивления. Фома вздрогнул и замер. Потом взмыл опьяняющий, дикий вой женщин, полные ужаса возгласы мужчин, и все фигуры на плоту замерли, кто как стоял. Фома, глядя на
воду, окаменел, — по
воде к нему
плыло что-то черное, окружая себя брызгами…